Об эксперте: Алексей Горелкин, генеральный директор компании Phishman — отечественного разработчика системы автоматизированного управления знаниями сотрудников в области кибербезопасности.
Цифровой разрыв: как пользователи и рынок переживают ограничения
— За последние годы цифровая среда в России заметно изменилась: ограничения сервисов, появление альтернативных инструментов, распространение искусственного интеллекта. Как на этом фоне трансформировались кибербезопасность и уровень цифровой грамотности пользователей?
— В целом уровень киберкультуры за последние годы заметно вырос, и это довольно устойчивый тренд. Еще в 2018–2019 годах, когда речь заходила о киберосознанности, многие компании просто не понимали, о чем речь: основным решением считалась покупка антивируса.
Сегодня ситуация изменилась. Практически все понимают, что человек — это самое уязвимое звено в системе безопасности, и все больше компаний начинают работать именно с этим фактором. Причем важно, что подход тоже меняется: от модели наказания к обучению и поощрению.
Отрадно видеть, что бизнес все чаще осознает: любые технологии — будь то ИИ, программные системы или средства доступа — это всего лишь инструменты в руках людей. И, соответственно, уровень знаний, киберкультуры и цифровой осознанности сотрудников становится ключевым фактором.
Этот сдвиг заметен не только на уровне компаний, но и на уровне государства через образовательные инициативы для разных аудиторий. В целом это позитивный тренд, который, судя по всему, будет только усиливаться: по мере развития технологий именно человек и его поведение в цифровой среде становятся важнее, чем сами технологии.
— Какие изменения в цифровой среде за последние годы оказались наиболее чувствительными для пользователей, а к чему аудитория и рынок адаптировались быстрее, чем ожидалось?
— Начиная с 2022 года самыми болезненными оказались ограничения, связанные с доступом к цифровым продуктам и оплатой сервисов. Например, история с игровыми сервисами: игры стало невозможно официально купить из России, на приставках их тоже стало сложнее достать, и это довольно ощутимо ударило по пользователям.
Отдельная проблема — отключение от глобальных платежных систем. Когда российские карты перестали работать за рубежом, стало невозможно приобретать привычные сервисы. По сути, пользователи в какой-то степени оказались отрезаны от глобальной экономики.
При этом ограничения на социальные сети и медиасервисы оказались менее болезненными. Такие платформы блокируются в разных странах, и это в целом известная международная практика. Кроме того, сами сервисы и рынок вокруг них уже давно адаптировались: существуют инструменты и решения, позволяющие обходить ограничения.
Главная сложность сейчас в том, что даже при желании пользователи не всегда могут легально приобрести зарубежное ПО. Ограничения связаны не только с действиями внутри страны, но и с решениями самих компаний, которые с 2022 года начали уходить с российского рынка и отзывать лицензии.
Таким образом, ключевое изменение — это не столько сами блокировки как таковые, сколько разрыв в доступе к глобальной инфраструктуре: оплате, лицензиям и цифровым продуктам.
Именно это оказалось наиболее чувствительным для пользователей, тогда как к ограничениям в контенте аудитория адаптировалась заметно быстрее.
— Как потребители IT-услуг и бизнес в России адаптируются к ограничениям цифровых сервисов: обходят их, переходят на аналоги или вообще меняют привычки и поведение?
— Первое, что можно отметить, — это заметный всплеск пиратства. После ухода таких стриминговых платформ, как Netflix, пользователи довольно быстро нашли альтернативу: в основном это ресурсы, где можно скачать практически любой контент. При этом часть специалистов, например переводчиков, которые раньше работали с крупными студиями, по сути, просто переключились на этот рынок и продолжают делать тот же продукт уже вне официальных платформ.
В целом люди, которые были сильно привязаны к определенным сервисам, чаще ищут способы обхода ограничений и продолжают ими пользоваться. Для этого обращаются как к встроенным механизмам, так и к дополнительным инструментам. Полноценный переход на аналоги происходит не во всех сегментах — например, в играх или отдельных приложениях это часто просто невозможно.
При этом в коммуникационных сервисах ситуация развивается иначе. Ограничения заметно повлияли на перераспределение аудитории: в периоды замедления Telegram наблюдался рост пользователей в национальном мессенджере «Макс».
В 2026 году обходные решения для Telegram фактически стали стандартной практикой. У него есть встроенные механизмы, позволяющие обходить ограничения, не задействуя сторонние инструменты, и люди ими активно пользуются.
Важно и то, что масштабные блокировки требуют значительных ресурсов, поэтому часто носят временный характер. Это видно по динамике: в момент ограничений аудитория частично перетекает в альтернативные сервисы, но по мере восстановления доступа часть пользователей возвращаются обратно. Тем не менее даже краткосрочные ограничения позволяют новым платформам нарастить аудиторию.
Поведение бизнеса в этой ситуации остается предсказуемым: он следует за клиентами. Если аудитория концентрируется в определенном сервисе, туда же перемещаются и маркетинговые активности.
В этом смысле рост «Макса» выглядит логичным, особенно с учетом глобального тренда на появление национальных мессенджеров в разных странах.
При этом важную роль играют не только сами платформы, но и способы их продвижения: слишком жесткие или резкие меры могут вызывать у пользователей отторжение. Однако в долгосрочной перспективе ключевым фактором остается объем аудитории — именно он определяет, какие площадки становятся основными для потребителей и бизнеса.
Локальный рынок без конкуренции: что происходит с продуктами
— Есть ли локальные цифровые продукты или классы решений, которые выиграли от ухода зарубежных сервисов?
— Например, российские сервисы видео-конференц-связи, конечно, получили импульс. Но при всем уважении вопросов там больше, чем ответов. Когда ты соревнуешься с сильным международным продуктом, ты сам подтягиваешься. А когда остаешься один на рынке, начинается стагнация.
С точки зрения денег рынок где-то выиграл от ухода зарубежных конкурентов. А с точки зрения технологичности, качества продукта и его стоимости — скорее проиграл, потому что исчезает конкуренция. Без нее, повторюсь, начинается стагнация и деградация.
У нас есть примеры продуктов, которые давно существуют, но не развиваются, потому что ставка была сделана на то, что их все равно будут покупать. То же самое можно сказать про ряд российских операционных систем. Когда продукт создается не для решения конкретных задач пользователя, а лишь из желания занять освободившуюся нишу, это сразу создает проблемы.
Ключевой момент здесь — логика разработки. Если компания думает: «Сейчас сделаем продукт, потому что его будут покупать в рамках импортозамещения», она проигрывает. Потому что первый вопрос должен быть другим: «Какую задачу мы решаем для пользователя?». Если этого нет, то продукт остается слабым.
Более того, если гипотетически все ограничения завтра снимут, российским продуктам будет сложно конкурировать с зарубежными. Многие из них просто не выдержат этого уровня конкуренции.
— Как ориентация на внутренний рынок влияет на конкуренцию и подход к развитию продуктов в России?
— Что касается конкуренции внутри страны, она ограничена масштабом рынка. Даже с учетом всех факторов это относительно небольшой рынок по сравнению с США или Китаем. Соответственно, и уровень конкуренции ниже, и бюджеты меньше.
При этом попытки создавать новые решения есть: в отдельных нишах за короткое время появлялись десятки игроков. Но часто их цель — быстро выйти на рынок и заработать, а не развивать продукт вдолгую. Это тоже усиливает эффект стагнации.
По моей информации, многие компании сейчас ориентируются в первую очередь на внутренний рынок. Международный рынок анализируется редко. В результате значительная часть решений — это, скорее, MVP (Minimal Viable Product, минимально жизнеспособный продукт. — РБК), чем полноценные, зрелые продукты.
Тут важно отметить, что интересные продукты в России все же появляются. Но, как правило, они возникают не благодаря импортозамещению, а потому что команды решают конкретные задачи пользователей.
У некоторых из них есть потенциал для выхода на глобальный рынок, но сами компании часто не стремятся к экспансии — им достаточно локального рынка.
В итоге получается ситуация, где развитие есть, но без внешней конкуренции и ориентации на глобальный рынок оно в среднем остается ограниченным.
От импортозамещения к сегментации: куда движутся рынок и интернет
— Почему в России так часто создаются аналоги существующих сервисов и что должно измениться, чтобы появлялись оригинальные цифровые продукты?
— Да, в целом в России часто пытаются делать аналоги существующих решений, а не решать реальные задачи. Простой пример — попытка сделать «YouTube, только русский». Такие подходы выглядят довольно формально и не приводят к технологическому лидерству.
Здесь, на мой взгляд, ключевая вещь — это предпринимательская смелость и открытость мышления. Потому что ничего не делается бесплатно: чтобы создать продукт, нужны инвестиции. А инвесторы у нас во многом вышли из других отраслей — им ближе понятные модели бизнеса вроде строительства, логистики, торговли. Поэтому, когда речь заходит о цифровых продуктах, им проще вложиться в понятный аналог существующего решения, чем в новую идею.
Я часто вижу это на примере стартапов: если ты приходишь с нестандартной идеей, на тебя посмотрят, но денег, скорее всего, не дадут. А если ты говоришь, что есть похожее решение за рубежом, показываешь рынок и успешные кейсы, тогда вероятность получить инвестиции выше. В результате формируется логика догоняющего развития.
Пока не изменится мышление инвесторов, их понимание того, что IT — это экстерриториальная история, и не нужно ограничиваться только локальным рынком, мы будем продолжать делать аналоги. Даже когда технически можно создать собственный продукт, он часто оказывается слишком похож на существующие решения.
Здесь еще вопрос в подходе: важно не копировать функциональность, а исходить из задач пользователя. Не «сделать свой Instagram» (принадлежит корпорации Meta, которая признана экстремистской и запрещена в России), а подумать, какую проблему коммуникации или обмена контентом нужно решить, и уже под это строить свой продукт. Пока же часто получается наоборот. Если говорить шире, то это еще и вопрос свободы мышления у команд. Нужно меньше ориентироваться на копирование и больше — на переосмысление задач.
— Станет ли регулирование искусственного интеллекта шагом к изоляции и можно ли вообще развивать ИИ в замкнутом контуре одной страны? И в целом к какому сценарию движется рынок в ближайшие годы?
— Готовящийся законопроект Минцифры о регулировании ИИ — скорее не про изоляцию, а про развитие и задание вектора.
Сейчас большая часть моделей обучена на зарубежных данных, и это создает ограничения, в том числе на уровне качества и контекста. Поэтому попытка развивать собственные датасеты выглядит логичной. Это не радикально меняет ситуацию, но позволяет улучшать применимость моделей под локальные задачи. Также в законопроекте появляется базовый понятийный аппарат: что такое датасеты, модели и так далее.
Важно понимать, что ИИ в принципе не может существовать в изоляции. Это область, в которой ежедневно выходит большое количество научных работ, и развитие идет глобально. Даже при желании полностью замкнуться внутри одной страны это невозможно — слишком высокая скорость обмена знаниями и слишком плотная международная кооперация.
Также важно, что речь идет не о полном запрете зарубежных решений, а, скорее, о приоритизации отечественных — особенно в чувствительных сферах. Это связано в том числе с тем, что на рынке уже есть решения, которые фактически просто проксируют, перенаправляют запросы в зарубежные модели, но продаются как локальные продукты.
В этом смысле регулирование может стать стимулом для развития, если удастся сохранить баланс и не свести все к формальному импортозамещению.
Отдельный фактор — инфраструктура. Развитие ИИ требует мощностей, и сейчас в России наблюдается высокий спрос на дата-центры: новые мощности зачастую выкупаются еще до завершения строительства. Это говорит о том, что рынок активно растет.
В краткосрочной перспективе возможен дефицит ресурсов, но, скорее всего, он будет временным — спрос уже формирует предложение.
— По какому сценарию будет развиваться регулирование интернета в России — это движение в сторону полной изоляции, как в Китае, или внедрение более точечных решений?
— С точки зрения технической реализации, скорее всего, сохранится текущая модель — точечная фильтрация трафика. Есть две модели: когда запрещено все, что не разрешено (как, например, в Китае), и когда разрешено все, что не запрещено. В России исторически действует вторая логика, и, судя по всему, она сохранится.
Это означает, что и дальше будут точечно ограничиваться отдельные сервисы или ресурсы, а не вводиться тотальный контроль. При этом сами механизмы регулирования будут становиться более технологичными за счет автоматизации и более сложных систем анализа и принятия решений.
Отдельная тема — тестирование более жестких сценариев, таких как белые списки или ограничения связи. Их стоит рассматривать как инструменты на случай экстренных ситуаций, в том числе связанных с безопасностью. Это не базовый сценарий повседневной работы интернета, а, скорее, стресс-тесты системы. Такие проверки могут быть болезненными для пользователей, но они позволяют понять, как инфраструктура поведет себя в критических условиях.
При этом уже сейчас видно, что после подобных тестов ограничения ослабляются — это подтверждает, что речь идет именно о проверке и настройке систем, а не о постоянной модели.
— Если выйти за рамки России, какие глобальные тренды в регулировании интернета сейчас формируются?
— Говоря шире про тренды, нужно отметить, что сейчас глобально наблюдается движение не к открытому интернету, а к его сегментации — условной «интранетизации» (от слова «интранет», в настоящем контексте — закрытая компьютерная сеть, функционирующая как «интернет внутри страны»). Все больше сервисов и госсистем работают внутри конкретных стран, с учетом локальных требований и регулирования.
Это означает, что в будущем, скорее всего, не будет одного универсального глобального продукта: крупные компании будут адаптировать свои сервисы под разные регионы, а сами продукты — «приземляться» под требования конкретных государств.
При этом аналогичный путь могут проходить и российские компании: сначала развивать продукты на внутреннем рынке, а затем адаптировать их под другие страны.
Что касается оценки этого процесса, то он во многом закономерен.
Интернет изначально задумывался как открытая среда, но со временем стал инструментом, который используется в том числе в небезопасных сценариях. Поэтому государства стремятся его регулировать — это практика, которая существует во всем мире.
В итоге более вероятный сценарий на ближайшие три-пять лет — это не возврат к полностью открытому глобальному рынку, а дальнейшая сегментация и адаптация цифровых сервисов под отдельные страны при сохранении общего технологического обмена на уровне индустрии.
➤ Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Трендов» — будьте в курсе последних тенденций в науке, бизнесе, обществе и технологиях.