Эксперт: Григорий Баженов, старший научный сотрудник кафедры политической экономии МГУ им. М.В. Ломоносова, преподаватель НИУ ВШЭ.
ИИ, айтишники и исчезающие профессии
— Недавнее исследование проекта NANDA, запущенного Массачусетским технологическим институтом (MIT), показывает, что в 95% случаев внедрение ИИ в рабочие процессы привело либо к незначительным результатам, либо вообще не повлияло на выручку компаний. Это скорее говорит о том, что наши ожидания относительно ИИ были слишком завышенными или мы все же достигли максимума того, что можем взять от нейросетей?
— Это говорит сразу о многих вещах.
Первое: в целом любая большая технология дает эффекты в долгосрочной перспективе, которые связаны прежде всего с производительностью. Например, на предприятиях, где в добавленной стоимости товара или услуги была высока доля фонда оплаты труда, она начинает сокращаться, потому что снижаются издержки на выполнение задач, требующих активного участия человека.
Отсутствие сейчас значительных результатов от внедрения ИИ в макроэкономике называется парадоксом производительности Солоу (когда быстрый технологический прогресс пока не приводит к заметному росту производительности — «РБК Тренды»). Таким образом, это не свидетельство предела технологии, а скорее следствие такого временного лага и адаптации бизнес-процессов.
Второе: как правило, прирост производительности минимален среди лидеров внедрения технологии. Обычно масштабный прирост испытывают те компании, которые уже начинают пользоваться зрелой технологией. Новинка, доведенная до ума в процессе внедрения компаниями-передовиками, уже дает сильно выраженные и осязаемые результаты.
Мы как раз находимся в том периоде, когда бизнес уже стал внедрять технологию ИИ, но она еще не готова к полноценному использованию внутри корпоративных процессов. Кроме того, существуют издержки внедрения любой новинки: переобучение персонала, саботаж технологии с его стороны.
В целом интеграция ИИ — это комплексная история, и далеко идущие выводы здесь делать не стоит.
— В каких отраслях ИИ уже реально приносит прибыль, а где остается экспериментом?
— Если говорить о прибыли, то в некоторых отраслях она уже наблюдается. Например, в финтехе первичный скоринг (автоматизированная система оценки заемщика банками — «РБК Тренды») осуществляется ИИ, технология активно используется в антифроде, а также в медиа — для таргетирования рекламы. Можно также наблюдать повышение эффективности и прибыльности в секторе разработки программного обеспечения.
В промышленности искусственный интеллект пока что остается скорее экспериментальным. Во-первых, существуют высокие капитальные затраты на внедрение различного рода датчиков и перестройку физических линий, то есть включение ИИ в рабочие процессы обходится дорого. Во-вторых, к специфическим задачам отрасли технологии ИИ, вероятно, еще не совсем готовы.
Наибольшие надежды от внедрения нейросетей связывают не с промышленностью, а с секторами услуг, такими как образование, медицина, право, консалтинг — это виды деятельности с высокими затратами на труд. Например, если в сфере добычи полезных ископаемых доля фонда оплаты труда в добавленной стоимости составляет примерно 11%, то в образовании — почти 80%. Затраты на зарплаты просто колоссальные.
Повысить производительность в указанных отраслях можно было бы через автоматизацию рутинных задач. В медицине это может быть первичная консультация, которая будет проводиться, например, ботом на основе ИИ. Это снизит расходы на оплату труда.
При этом не все эффекты можно измерить только с точки зрения прибыли и производительности труда. В качестве примера: при хирургических вмешательствах ИИ сам определяет участок ткани или органа для проведения операции и делает это с более высокой точностью, чем человек. Благодаря этому уменьшается риск ошибок и рецидивов, из-за чего увеличивается качество жизни.
— Еще в 2023 году компания Goldman Sachs предсказала исчезновение более 300 млн рабочих мест в результате развития ИИ. По вашему мнению, какие профессии исчезнут в ближайшие годы? Как ИИ влияет на рынок труда, к чему нас это привело в 2026 году?
— ИИ скорее является не заменяющей технологией, а дополняющей. Она применима практически везде, но при этом мы не видим, чтобы ИИ кого-то полностью заменил. Нейросети позволяют автоматизировать текущие рутинные задачи, появляется свободное время, которое уходит на другие процессы.
Не стоит исключать того, что какие-то работы все-таки исчезнут, ведь процесс их автоматизации начался уже давно. Например, когда-то были профессии трубочиста, фонарщика, извозчика гужевого транспорта, будильщика (профессия в Великобритании и Ирландии конца XIX и начала XX века, состоявшая в том, чтобы будить людей по утрам — «РБК Тренды»), сейчас их нет. Но очевидно, что это не массовые специальности.
Как мне кажется, могут исчезнуть профессии, связанные со скорингом и андеррайтингом (процесс профессиональной оценки рисков, проводимый финансовыми институтами перед принятием решения о сделке — «РБК Тренды»), потому что эта сфера уже автоматизирована. Но много ли у нас в структуре рабочей силы таких специалистов?
Будут появляться новые профессии, и будет происходить структурный сдвиг, который и так всегда имеет место в экономике. Если нет структурной адаптации в экономике, то нет и технологического развития.
— Существует ли еще в России дефицит кадров в сфере IT? Сохраняется ли приток специалистов в IT или усиливается интерес к профессиям, связанным с промышленностью и инфраструктурой?
— Рынок в России переходит от экстенсивной модели к интенсивной. Экстенсивная модель предполагает увеличение объема производства продуктов за счет привлечения все большего числа кадров, а интенсивная — то же самое, но благодаря повышению качества и эффективности использования уже существующих ресурсов. Поэтому в одно время был популярен универсальный разработчик, которого можно было перекинуть с одного проекта на другой.
Сейчас мы наблюдаем зрелость и оптимизацию на рынке российского IT. Они связаны с тем, что IT-компании понимают, какие именно подразделения и сферы деятельности для них оказались явно перегретыми. Теперь они переходят в большей степени к найму узких специалистов.
Во многом экстенсивный путь развития был вызван необходимостью осуществить импортозамещение. Когда ряд задач, связанных с переходом на отечественное ПО, был выполнен, то и необходимость в найме новых сотрудников отпала. Это закономерный процесс.
— Государства активно включаются в контроль за работой ИИ. В частности, в конце марта Минцифры представило проект закона о регулировании искусственного интеллекта в России. Как это скажется на конкурентоспособности российских технологических продуктов и экономики в целом?
— Такой подход к регулированию сферы значительным образом повышает издержки создания технологического продукта, поскольку он возводит барьеры для обмена знаниями.
Конечно, может получиться и так, что в стране с достаточно слабым развитием той или иной технологии произойдет грандиозное научное открытие. Но вероятность этого невелика, еще меньше шансы на то, что такие открытия и инновации станут повсеместными.
Странам догоняющего развития создание внутренних защитных барьеров может помогать для развития молодой промышленности, например при создании собственного автопрома.
Мы знаем, как это происходило в Южной Корее, Японии и Китае, но где-то уже были определенные заделы, где-то, по сути, отрасль создавали с нуля, при этом это все равно был длинный и затратный путь.
При этом защита промышленности в странах Восточной Азии всегда шла бок о бок с экспортной ориентацией промышленности и строгим надзором за выполнением плановых показателей. И все это касалось внедрения того, что уже было хорошо известно. Не думаю, что такое же можно сделать с передовой технологией, если только не все ресурсы будут брошены, условно 30% ВВП.
— Каким будет мировой рынок ИИ через пять лет: сосредоточится в руках нескольких крупных игроков или появится большое количество малых компаний?
— Мы должны разделить в целом рынок на два сегмента. Есть фундаментальные модели, а есть надстройки. Если мы говорим об основных моделях, думаю, что будут действовать несколько гигантов. Может быть, их станет чуть больше или немного меньше из-за масштабных фиксированных издержек: требуются большие вычислительные мощности и колоссальные вложения.
Подобная ситуация существует с автопромом: сегодня нет возможности производить машины в гараже. Для того чтобы выпускать автомобили, требуется большой завод. Он должен производить объем продукции, соответствующий минимально эффективному размеру выпуска на мировом рынке, потому что этот рынок глобальный. Из-за этого технически невозможно представить себе большое количество игроков. Поэтому в случае фундаментальных моделей речь будет идти о нескольких крупных игроках. А вот на рынке надстроек будет много игроков.
Дефицит чипов, безопасность и вызовы лидерам рынка
— Насколько серьезна проблема дефицита чипов сегодня и как она влияет на глобальное развитие искусственного интеллекта?
— Проблема актуальна приблизительно с 2021 года. Это не значит, что раньше все было хорошо, но примерно тогда пришло осознание, что чипы — узкое место в системе глобальных цепочек стоимости, которые создаются в мировой экономике.
Сегодня почти все завязано на электронике. По этой причине мы видим возобновление разговоров про важность промышленной политики и расширение понятия экономической безопасности — это происходит абсолютно во всех странах с развитой промышленностью.
Отсюда появляются госпрограммы финансирования с целью снижения зависимости национальной экономики от иностранных поставщиков в критически важных отраслях.
При этом мы не можем сказать, что удалось добиться значимых результатов, потому что продукт очень сложный. Он требует не только финансовых вливаний, но и определенных кадров, обладающих нужным опытом и компетенциями; системы образования, способной готовить соответствующих работников; определенных смежных отраслей, которые нужно развивать. Все это происходит небыстро.
— В марте 2026 года глава Tesla и SpaceX Илон Маск объявил о запуске проекта Terafab по производству чипов. Удастся ли американскому миллиардеру потеснить глобальных лидеров по производству чипов — в первую очередь компании из Тайваня?
— Возможно, но процесс может занять несколько лет. У тайваньских компаний есть накопленный опыт, который выражается в том числе в понимании того, как оптимизировать различные шоки, процессы, видеть потенциальные угрозы и вызовы, у них есть уже сложившаяся практика и рутина. Маску предстоит все это выстроить.
Даже когда начинают простой бизнес, часто возникает ощущение, что другие делали все не так, а у тебя получится сделать все правильно. Человек хорошо готовится — спрашивает советы, читает различные материалы, — но потом сталкивается с банальными проблемами, о которых даже подумать не мог.
Ограничение сервисов и цифровая экономика России
— В России с 2019 по 2024 год действовал национальный проект «Цифровая экономика». Каковы его результаты?
— Проект был в том числе направлен на цифровизацию госсектора и в целом инфраструктуры. Мне кажется, что результаты осязаемы. Например, мы видим это при взаимодействии с государственным сектором, те же порталы «Мос.ру» и «Госуслуги».
Существенным образом возросла доля цифровой экономики в ВВП. Она увеличилась и в долевом, и в абсолютном выражении. Темпы развития этого сектора были высокими, но уже понятно, что на сегодняшний день они стали замедляться, потому что нельзя всегда расти двузначными значениями. Приходит зрелость, происходит оптимизация, складываются определенные правила на рынке. Плюс ко всему есть технологические барьеры, ограничивающие динамику роста.
— Возможно ли развитие цифровой экономики в условиях ограничений связи и блокировок различных сайтов и мессенджеров?
— В экономической науке есть термин trade-off, который перевести на русский язык без потери смысла и содержания сложно. Наверное, самым близким по значению является слово «компромисс». Компромисс является фундаментальным фактором для любого экономического решения. Вопрос выбора между безопасностью и экономическим ростом можно рассматривать через необходимость компромисса. Задача — как раз-таки не уйти в разные полюсы.
Представляется, что сегодня задачи экономической безопасности — это не просто какие-то разговоры, а реально важные вопросы. Однако если вы начинаете рассматривать задачи безопасности как единственно важные, то у вас интенсивный рост полностью пропадает — от этого страдают бизнес и потенциал развития цифровой экономики в целом.
Блокировки, ограничение связи, необходимость в поиске обходных путей — все эти действия увеличивают транзакционные издержки, тормозят бизнес-процессы, повышают барьеры входа на рынок, из-за чего падает конкуренция.
К тому же в перспективе это ведет к более тесному сращиванию бизнеса и государства. Дополнительно возникает зависимость от бюджетного сектора, что сказывается на эффективности.
В лучшем случае речь идет о замедлении темпов развития, в худшем — о переходе или откате к технологиям предыдущего порядка и воспроизводству прежнего состояния. Я не разделяю алармистские идеи, потому что современные экономики, даже обложенные санкциями, очень адаптивны — они не превращаются в экономику уровня доиндустриальной Англии. Но экономика начинает отставать по темпам технологического развития и экономического роста от тех стран, с которыми она раньше могла конкурировать.
— Какие отрасли экономики наиболее остро почувствуют или уже ощущают новую цифровую реальность? Кому сложнее — малому и среднему бизнесу или крупным компаниям?
— Сложности затрагивают абсолютно всех. С точки зрения издержек крупные игроки — представители технологического сектора и банки — ощущают это сильнее, чем малый бизнес. Но у них запас прочности очень большой, что позволяет им терпеть потрясения довольно долго, поэтому чувствительность к потерям у них меньше. Дополнительно к этому большие бизнесы умеют хорошо просчитывать риски, а горизонт планирования у них дальше.
В качестве примера можно вспомнить пандемию: пострадали практически все, за исключением некоторых секторов. Больше всех — заведения общественного питания, потому что они не могут жить только за счет доставки. В таком случае возникают вопросы длительности, устойчивости и запаса прочности.
— Можно ли сказать, что, например, в развитии цифровых услуг мы стали отставать от других стран? И если да, то сколько времени понадобится, чтобы их догнать, если отказаться от политики цифрового суверенитета?
— Не думаю, что мы сейчас отстаем: по ряду направлений у нас есть тот самый «положительный гэп» — где-то мы даже опережаем, особенно если говорить о цифровизации госсектора, госуслугах, обновлении инфраструктуры. На мой взгляд, темпы снижаются, но это еще не про системное отставание.
Другое дело — «передовые гонки»: здесь любые сбои играют против нас. Это как лыжник, который упал на повороте, — вроде потерял всего несколько секунд, но из борьбы за медали уже выбыл. При этом я не считаю, что это конец. Варианты есть: можно переиграть, найти какой-то другой, более оптимальный путь. Тем более мы не знаем, как дальше будет развиваться мировая экономика — возможны и кризисы, и разочарования инвесторов.
Но при прочих равных вся история с изоляцией и попыткой «сделать все свое» — это про высокую цену, это не оптимальный сценарий, а скорее тот самый trade-off, компромисс. Правда, в нашем случае он как раз про крайности, а не золотую середину.
Я сейчас иначе смотрю на вещи: раньше сам не понимал, зачем нужны свои платежные системы или инфраструктура, теперь понимаю — в этом действительно нет ничего плохого. Вопрос в том, как это делать: на конкурентных принципах и без чрезмерных затрат для общества или просто засыпать деньгами стейкхолдеров. Пример с системой «Мир» показывает, что можно сделать так, что люди почти не почувствуют разницы. Но в целом нужно искать решения, которые не будут обходиться слишком дорого и при этом будут выполнять важные функции. Итог остается неопределенным — сценарии могут сильно различаться, но цена у выбранного пути, конечно, высокая.
➤ Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Трендов» — будьте в курсе последних тенденций в науке, бизнесе, обществе и технологиях.